…Все тени умирают в Городе. Иначе от них останется нежить, которая уходит в Лес - страница 17





^ Глава 26. КОНЕЦ СВЕТА

Электростанция
Дочитав сегодняшние сны, я рассказываю ей об Электростанции, и она мрачнеет.
— Это в Лесу, — говорит она, высыпая красные угольки в ведро с песком.
— На краю Леса, — уточняю я. — Даже Страж говорит, что бояться нечего.
— Никто не знает, что думает Страж. Хоть и на краю — все равно в Лесу, а это опасно.
— И все таки я пойду. Хочу найти Инструмент.

Высыпав все угольки, она открывает печную заслонку, выгребает белую золу и кивает.
— Тогда я с тобой.
— Зачем? Ты же не хочешь приближаться к Лесу. Да и я не желаю тебя в это втягивать.
— Ты не должен идти один. Ты просто еще не знаешь, как страшно бывает в Лесу.

Под пасмурным небом мы шагаем вдоль Реки на восток. Утро такое теплое, что невольно думаешь о весне. Ветра нет, и в журчанье воды больше не слышится ледяных ноток. Прошагав минут десять, я снимаю перчатки и разматываю шарф.
— Прямо весна! — улыбаюсь я.
— И не говори. Но это всего на денек. А дальше снова зима...
Перейдя через мост, мы бредем по южному берегу мимо жилых домов. Вскоре дома кончаются, перед нами распахиваются поля, а дорога, вымощенная круглым булыжником, сменяется узкой тропинкой. На полях между грядок кое где проглядывают снежные шрамы. Ивы вдоль берега полощут ветви в воде. Мелкие пташки пытаются сесть на эти тонкие ветви, но всякий раз, потеряв равновесие, перепархивают на другие деревья. Бледное солнце, проникая сквозь тучи, ласкает кожу. Я задираю голову и подставляю лицо его тусклым, нежным лучам. Одной рукой я держу саквояж, а другой, в кармане, ее маленькую ладонь. В саквояже — наш завтрак и сувениры для Смотрителя.
Придет весна — и многое станет легче, думаю я, грея пальцы в ее руке. Моя тень права: нужно пережить эту зиму. Если я одолею ее в себе, и если выживет моя тень, я смогу вспомнить точнее, кто я на самом деле.
Глядя по сторонам, мы движемся вверх по течению, почти ни слова не говоря. Не потому, что не о чем; просто в словах нет никакой нужды. Мы шагаем, разглядывая полные снега овражки, птиц с красными ягодами в клювах, зимние овощи на грядках, заводи вдоль Реки, заснеженные горные пики. От всего, что попадается на глаза, по душе растекаются волны тепла. Облака в небе, не такие суровые как обычно, навевают ощущение чьей то близости — будто весь этот мир обнимает огромная мягкая рука. Лишь однажды нам встречаются звери. Ищут пропитание среди жухлой травы. Золото их шерсти совсем потускнело и подернулось белыми прожилками. Сама шерсть длиннее и гуще, чем осенью, но сразу видно, как они исхудали. Кости торчат, словно пружины старого дивана, кожа на горле болтается почти до самой земли. Некогда живые глаза потускнели, а суставы на ногах распухли, как мячики. Лишь одинокий рог у каждого был по прежнему гордо нацелен в небо. Собираясь по трое или четверо, звери скитаются по полям между грядок от одного кустика до другого, но ни ягод, ни съедобных зеленых листьев уже почти не находят. На деревьях повыше еще остается немного ягод, но звери не могут до них дотянуться. Лишь тычутся в землю, надеясь подобрать хотя бы то, что упало, — да провожают глазами птиц, уносящих из под носа последний корм.
— Почему звери не едят то, что растет на грядках? — спрашиваю я.
— Не знаю... Так уж устроено, — отвечает она. — Звери никогда не едят то, чем питаются люди, лишь иногда берут хлеб с руки.
Несколько зверей пьют из заводи, подогнув передние ноги. Мы подходим к ним близко, но они продолжают пить, не поворачивая голов. Их рога отражаются в воде, а мне чудится, будто на дне Реки покоятся чьи то белые кости.

Как и обещал Страж, минут через тридцать мы переходим Восточный мост и сворачиваем вправо на тропинку. Совсем узкую и неприметную: не знай мы о ней — прошли бы мимо. Полей уже нет, вдоль дороги до самого Восточного леса колышется высокая трава. Тропинка поднимается по холму, и трава у обочин редеет. Дорога уходит в гору, а земля под ногами становится тверже. В мягком песчанике выдолблены удобные ступеньки, немного стертые ногами тех, кто ступал по ним раньше. Прошагав минут десять, мы взбираемся на холм высотой чуть меньше Западного.
В отличие от северного склона, южный очень пологий. Впереди уже снова видны островки травы, а за ними чернеет безбрежный Восточный лес.
Мы садимся в траву на вершине холма и какое то время глядим на распахнувшуюся перед нами панораму. Когда смотришь с востока, город выглядит совсем непривычно. Река бежит неестественно прямо, как искусственный канал, в котором не видны отмели. За Рекою тянутся болота Северной топи, с востока в них вторгаются островки леса. По эту сторону реки виднеются поля, мимо которых мы шли. Насколько хватает глаз, не видно человеческого жилья, и даже Восточный мост кажется забытым и печальным. Если приглядеться, можно различить домишки Фабричного квартала и силуэт Часовой башни — такие крохотные и бестелесные, что все это кажется миражом, отражением какого то нездешнего, страшно далекого мира.
Отдохнув немного, мы спускаемся с холма к лесу. На опушке у самого входа в Лес разлился пруд, такой мелкий, что виднеется дно. Из середины пруда торчит корневище огромного дерева, обглоданное временем, как скелет. На нем сидит белокрылая птица и разглядывает нас в упор. Снег такой твердый, что за нами не остается следов. Долгая зима меняет Лес до неузнаваемости. Не щебечут птицы, не копошатся насекомые. Лишь гигантские деревья высасывают соки из еще не замерзшего сердца земли, вздымая ветви в угрюмое небо.
Мы идем по тропинке в Лес, и вдруг до ушей доносится странный гул. Словно ветер гуляет меж деревьев. Только ветра почти не чувствуется, да и гул этот слишком монотонный и непрерывный. Чем глубже мы заходим в лес, тем он громче и отчетливее, но откуда он — не понятно ни мне, ни ей: как и я, она впервые подходит так близко к Электростанции.
Перед нами вырастают могучие дубы, за стволами которых виднеется просторная площадка и кирпичное здание. Видимо, это и есть Электростанция. Хотя внешний вид здания ничего не говорит о том, что внутри. Оно похоже на склад. Ни оборудования, ни проводов под высоким напряжением, ни электрических кабелей. Странный шум ветра доносится именно отсюда. Двустворчатая железная дверь, несколько окошек наверху. Тропинка приводит нас к площадке и обрывается.
— Так это и есть Электростанция?
Двери однако заперты. Даже вдвоем мы не можем их сдвинуть с места. Тогда мы решаем обойти здание вокруг. Боковые стены оказываются длиннее фасада. Сверху по ним рядами бегут крошечные окошки, из которых доносится странный шум ветра. Но другой двери нет. Сплошная кирпичная стена — глазу не за что зацепиться. Издалека очень похожа на городскую Стену, но вблизи видно, что у этой кладка грубее, а кирпич местами совсем раскрошился.
Сразу за Электростанцией стоит еще один домик — совсем маленький, из такого же кирпича. Размерами не больше Сторожки, с обыкновенными дверями и окнами. На окнах вместо штор — мешки для зерна. На крыше — черная от сажи труба. Хоть какое то ощущение человеческой жизни. Я трижды стучу в дверь, но никто не отвечает. Она тоже заперта.
— Вход — там! — говорит моя спутница, показывая назад.
Я оборачиваюсь и действительно вижу в задней стене станции железную дверцу. Рядом с ней гул ветра становится громче. Внутри оказывается гораздо темнее, чем я думал. Я заслоняю ладонями глаза от света с улицы и заглядываю внутрь, но ничего не могу различить. В помещении не горит ни одной лампы — странно для Электростанции. Лишь тусклый лучик пробивается из окошка под потолком, да ветер свистит в огромном пустом помещении.
— Есть кто живой? — кричу я в темноту, но безрезультатно. Я ступаю внутрь, останавливаюсь, снимаю черные очки и жду, когда глаза привыкнут к темноте. Библиотекарша остается в дверях. Видно, что ей входить не хочется. Этот гул в темноте явно пугает ее.
Мои глаза хорошо приспособлены к ночи. Довольно скоро я различаю в центре зала худого и невысокого мужчину. Он смотрит на толстую металлическую трубу, что вздымается перед ним от пола до потолка. Кроме этой трубы, в помещении нет ничего похожего на оборудование. Пусто, как на крытом ипподроме. Пол выложен из того же кирпича, что и стены. Словно мы в гигантской печи.
Оставив Библиотекаршу у входа, я прохожу в зал. И дохожу почти до самой трубы, когда мужчина наконец замечает меня. Он поворачивает голову и смотрит, как я приближаюсь. Мужчина моложе меня, почти юноша. Полная противоположность Стражу: худые руки и ноги, бледное лицо, гладкая кожа. Зачесанные назад волосы открывают широкое, скуластое лицо. Одет безупречно, с иголочки.
— Добрый день, — говорю я.
Он смотрит на меня и, не разжимая губ, кивает.
— Я не мешаю? — спрашиваю я. Из за странного гула приходится кричать.
Юноша качает головой и жестом приглашает меня к окошку в трубе — маленькому, размером с листик дерева. Приглядевшись, я понимаю, что это окошко в небольшой дверце, а сама дверца плотно привинчена болтами к колонне. Заглядываю в него и вижу нечто вроде гигантской турбины, которая вертится с бешеной скоростью. Словно ее вращает двигатель мощностью в тысячи лошадиных сил. Или сильнейший ветер неизвестно откуда.
— Это ветер? — кричу я.
Он кивает. И, взяв меня за локоть, ведет к выходу. Ростом он на полголовы ниже меня. Мы двигаемся плечом к плечу, словно старые друзья. У выхода нас ждет Библиотекарша. Он приветствует ее, как и меня, учтивым кивком.
— Добрый день, — говорит она.
— Здравствуйте, — отвечает он.
Он ведет нас туда, где меньше шума. Мы проходим к небольшому огороду, разбитому прямо за домиком, и рассаживаемся на пеньки.
— Извините, я не могу говорить громко, — говорит молодой Смотритель. — Вы пришли из города, я так понимаю?
— Да, — киваем мы.
— Как видите, — продолжает он, — Город питается энергией ветра. Здесь есть огромная дыра в земле. Оттуда и вырывается ветер.
Он замолкает, разглядывая землю под ногами.
— Ветер дует каждые три дня. Под землей много пещер, в которых вода и ветер то появляются, то исчезают. А моя задача — присматривать за оборудованием. Когда ветра нет, я подтягиваю болты, смазываю ось, чтобы клапаны и вентили не заклинивало. И посылаю полученную энергию в Город по подземному кабелю.
Поляну высокой стеной окружает Лес. Земля на ней ухожена, но не похоже, что на ней что нибудь выращивают.
— Когда у меня есть время, я понемногу вырубаю деревья, расширяю огород. Живу я один, поэтому быстро не получается. Самые крупные деревья не трогаю — вырубаю только те, на которые хватает сил. Все таки хорошо что то делать своими руками. А придет весна — посажу овощи. Вы, наверное, сюда на экскурсию?
— В общем, да.
— Горожане сюда почти не ходят, — говорит Смотритель. — Кроме Рассыльного, никто не заходит в Лес. Раз в неделю парень приносит мне еду и все что нужно.
— И вы здесь все время один? — спрашиваю я.
— Да, уже очень долго. Самочувствие машин я определяю по звуку. Все таки каждый день с ними общаюсь. Поживете здесь с мое — еще и не тому научитесь! Если машинам плохо, мне тоже не по себе. Еще я понимаю звуки Леса. В нем много звуков — он совсем живой.
— Не тяжело в Лесу одному?
— Тяжело, не тяжело — это вопрос не ко мне, — отвечает он. — Просто есть Лес, и я в нем живу. Надо же кому то следить за станцией. К тому же, это всего лишь край Леса. Что в Лесу дальше, я не знаю.
— А кроме вас, в Лесу еще кто нибудь живет? — спрашивает она.
Смотритель задумывается, потом чуть заметно кивает.
— Я знаю нескольких человек. Правда, живут они в глубине Леса. Добывают уголь, валят деревья, копаются в огороде. Но я редко встречаю их, и мы почти не разговариваем. Они не считают меня своим. Живут в Лесу, а я — здесь. Может, их там много, не знаю. Я не захожу глубоко в Лес, а они не выходят из Леса.
— А женщину вы среди них не видели? — спрашивает она. — Женщину лет тридцати?
Смотритель качает головой.
— Нет, женщин не видел. Только мужчин.
Я смотрю на нее, но она больше не произносит ни слова.




^ Глава 27. СТРАНА ЧУДЕС БЕЗ ТОРМОЗОВ

Летопись на зубочистке. Бессмертие. Скрепки
— Черт знает что! — повторил я. — Неужели ничего нельзя сделать? Насколько я уже втянут в ваш кавардак?
— Какой кавардак? В твоей голове? — уточнил Профессор.
— Ну конечно, где ж еще? — сказал я. Можно подумать, бывает еще какой нибудь кавардак. — Как сильно вы уже испоганили мне мозги?
— По моим расчетам, перемычка В расплавилась часов шесть назад. «Расплавилась» — образное выражение. Это, конечно, не значит, что мозги плавятся. Просто...
— Просто меня заклинило на третьей цепи, а вторая цепь отмерла?

— Именно так. Как я говорил, твой мозг уже наводит мосты, порождая новые и новые воспоминания. Фабрика Грез в глубине твоей психики начинает перестраиваться. Пытаясь дотянуться до поверхности сознания, она выпускает отростки — каналы или сосуды, которые опутывают все вокруг.
— Значит, перемычка А уже перестала работать как надо, и из Фабрики Грез начала утекать информация?
— Не совсем так. Эти отростки существовали с самого начала. Сколько ни разветвляй цепи твоих сознаний, эти сосуды перекрывать нельзя. Твое внешнее сознание — то есть, первая цепь — подпитывается от второй цепи. А эти сосуды — корневая система для всех сознаний, уходящая в самое ядро мозга. Без сосудов мозг работать не может. Поэтому я их оставил, но лишь в таком количестве, чтобы много информации не утекало и чтобы она не потекла в обратную сторону. Но когда перемычка растаяла, высвободившаяся энергия поразила оставшиеся сосуды. Твой мозг испытал шок и начал работу по самонастройке.
— Рождая все новые и новые воспоминания о том, чего не было?
— Совершенно верно! То, что мы называем дежавю; принцип тот же. Это продлится еще какое то время. А потом эти новые воспоминания накопятся и начнут создавать новую версию мира.
— Новую версию мира?
— Да. Сейчас ты готовишься перейти в другой мир. И твой нынешний мир постепенно под это подстраивается. С каждым новым воспоминанием ты это чувствуешь все яснее. Конечно, мир, в котором мы с тобой сейчас, — абсолютно реален. Но у этого мира может быть бесконечное множество версий. Ты создаешь его новую версию, даже когда решаешь, с какой ноги сделать шаг. Чего ж удивляться, что с каждым новым воспоминанием все вокруг меняется.
— Звучит слишком абстрактно, — сказал я. — Сплошные обобщения. По моему, у вас какая то неувязка со Временем. Было бы понятно, если б речь шла о каких нибудь временны́х парадоксах...
— Но у тебя в голове как раз и происходит временной парадокс! Создавая воспоминания, ты создаешь параллельные миры.
— Значит, мир который я переживаю, с каждой секундой все больше отличается от мира, который я знал?
— Точно не скажу. И никто, наверное, не скажет. Но этого нельзя исключать... Конечно, это не те «параллельные миры», о которых пишут фантасты. Тут все дело в личном восприятии. Но мир действительно выглядит так, каким мы его себе представляем. И, скорее всего, меняется постоянно.
— Так что же — скоро он изменится опять, перемычка А сработает, и я окажусь в другом мире?
— Да.
— И с этим уже ничего не поделаешь? Мне остается только сидеть и ждать, сложа руки?
— Именно так.
— И до каких пор я буду там оставаться?
— Вечно.
— Не понял... — выдохнул я. — Как это — вечно? Есть же какие то физические пределы. И тело, и мозг умирают. А когда умрет мозг — умрет и сознание. Разве не так?
— Нет, не так. Для человеческой мысли нет понятия Времени. В этом главное отличие мыслей от снов. Мысль может в один миг охватить все на свете. Даже пережить Вечность. Помещенная в замкнутую цепь, она может бежать бесконечно. На то она и Мысль. Она не прерывается, как сон. Человеческая мысль бесконечна, как летопись на зубочистке.
— Летопись на зубочистке?
— Есть такая теоретическая головоломка. Смысл ее в том, чтобы записать огромный текст на маленькой зубочистке. Знаешь, как это сделать?
— Нет.
— Очень просто! Берем текст и переводим его в цифры. Каждый знак заменяем парой цифр: «А» это 01, «Б» — 02 и так далее, включая знаки препинания и пробел между словами. 00 не используем. Получаем ряд цифр, к которому спереди приписываем ноль и запятую. Таким образом, вся летопись превращается в одну гигантскую десятичную дробь. Например: 0,1732000631… Затем берем зубочистку, принимаем ее за единичный отрезок и делаем на ней засечку в той точке, которая соответствует нашему числу. Например, если это число 0,5000…, то царапаем точно посередине, если 0,3333… — отмечаем ровно треть. Понятно?
— Понятно.
— Таким образом, мы можем одной единственной точкой на зубочистке записать информацию какого угодно объема. Разумеется, на практике это невозможно. Настолько аккуратной засечки при нынешних технологиях не сделаешь Но зато она помогает понять характер человеческой мысли. Время — это длина зубочистки. Сколько информации ни сохраняй, она не меняется. Ты можешь писать свою летопись сколько угодно, хоть целую вечность. Если точка соответствует периодической дроби, твоя летопись и читается бесконечно. Никогда не кончается, понимаешь? Вся проблема в программе, а не в машине. И совершенно не важно, зубочистка это, стометровое бревно или земной экватор. Твое тело умирает, сознание гаснет. Но за миг до этого твоя Мысль попадает в точку — и рассыпается дробью в Вечности. Помнишь старый парадокс — «стрела замирает в полете» ? Так вот, смерть тела  летящая стрела. Она нацелена прямо в мозг, от нее не увернуться. Ибо всякое тело когда нибудь обращается в прах. Время гонит стрелу вперед, но человеческая мысль дробит ее полет на все более мелкие отрезки, и так до бесконечности. Парадокс становится реальностью. Стрела не долетает.
— Иначе говоря, бессмертие?
— Именно! Человек, погруженный в мысли, бессмертен. Не абсолютно бессмертен, но близок к этому. Он бесконечно жив .
— Это и было настоящей целью ваших исследований?
— О, нет! — воскликнул Профессор. — Сначала я об этом не думал. Исследования я начал из чистого любопытства. Но потом, углубившись, столкнулся с этой проблемой. И в итоге понял: чтобы достичь бессмертия, нужно не увеличивать отпущенное тебе Время, а дробить его до бесконечности.
— И ради этого вы затащили меня в ваш бессмертный мир?
— Нет, это был несчастный случай. Я не ставил перед собой такой цели, поверь. Даже предположить не мог, что так выйдет. Но теперь уже нельзя ничего изменить. У тебя есть только один способ избежать бессмертия.
— Какой же?
— Немедленно умереть, — отчеканил Профессор. — Умереть прежде, чем перемычка А замкнет тебя на третью цепь. Это единственный выход.
Глубокая тишина растеклась по пещере. Профессор откашлялся. Толстушка вздохнула. Я глотнул еще виски.
— Ну, и... что же это за мир? — очень тихо спросил я.
— Я тебе уже рассказывал, — ответил Профессор.  очень спокойный. Ведь ты сам создал его для себя. Попав туда, ты вернешься к себе. Там есть все — и в то же время нет ничего. Ты можешь вообразить такой мир?
— Нет... Не могу.
— И тем не менее, его создало твое сознание. А это случается далеко не с каждым. Другие обречены на вечные скитания в бессвязных, противоречивых мирах, в полном Хаосе. Но у тебя не так. Ты идеально подходишь для бессмертия.
— Так когда же наступит переход в другой мир? — спросила толстушка.
Профессор посмотрел на часы. Я тоже. Шесть двадцать пять. Уже рассвело. Людям уже разнесли утренние газеты.
— Через двадцать девять часов тридцать пять минут, — сообщил Профессор. — Плюс минус минут сорок пять. Для простоты отсчета я установил время так, чтобы это случилось в полдень. Завтра в полдень.
Для простоты отсчета? Я покачал головой. Хлебнул виски, но ничего не почувствовал. Ни вкуса, ни запаха. Желудок словно окаменел.
— И что ты теперь собираешься делать? — спросила толстушка, положив руку на мое колено.
— Не знаю, — ответил я. — Для начала — выбраться отсюда. Не сидеть же здесь до скончания века. Выберусь — там и подумаю.
— Может, еще что нибудь объяснить? — спросил Профессор.
— Да нет... — ответил я. — Спасибо.
— Ты очень зол на меня?
— Есть немного, — признался я. — Да что толку? Все так неожиданно, что я не успел как следует переварить. Наверно, чуть позже я бы рассвирепел. Но, видимо, уже не успею...
— Если честно, я не хотел объяснять тебе все так подробно. Наверное, такие вещи лучше не знать заранее. По крайней мере, тебе было бы легче. Но пойми: ты ведь не умрешь. Твое сознание будет жить вечно!
— Какая разница, — пожал я плечами. — Я же сам попросил рассказать. Все таки это моя жизнь. И уж если ее выключают, я не хочу, чтобы кто то щелкал рубильником втайне от меня. Дальше я уже сам о себе позабочусь. Где тут выход?
— Выход?
— Ну, отсюда же есть какой то выход?
— Есть, но далеко, и по дороге — гнездо жаббервогов...
— Ну и ладно. Чего мне теперь бояться!
— Ну, смотри. Спустишься со скалы к воде. Вода уже унялась, можно спокойно плыть. Поплывешь на юго юго запад. Я тебе посвечу. Когда доплывешь, увидишь в скале нору. Через эту нору доберешься до канализационной шахты. А уже через шахту выйдешь к тоннелю метро.
— Метро?
— Да. Линия Гиндза, аккурат между Аояма иттемэ и Гайэнмаэ .
— Но почему метро?
— Тоннели метро — вотчина жаббервогов. Днем еще ничего, но с наступлением ночи эти упыри хозяйничают даже на станциях. Чем больше новых веток метро люди прокапывают под городом, тем вольготнее эти твари чувствуют себя у нас под ногами. Как будто проходы в земле роются специально для них. То и дело нападают на служащих метро и обгладывают их до костей.
— А почему об этом никто не слышал?
— Если об этом объявить официально, начнутся страшные вещи. Кто тогда захочет работать в метро? И кто станет им пользоваться?.. Само собой, те, кому следует, в курсе — потому и строят стены потолще, замуровывают все дыры, заботятся о ярком освещении и, вообще, держатся начеку. Но все их усилия напрасны. Жаббервогам это как слону дробина. Эти гады живо проломят любую стену и перегрызут любой кабель.
— А где, судя по карте, мы находимся сейчас?
— Сейчас? Э э... Примерно под храмом Мэйдзи. Ну, может, чуть ближе к Омотэсандо . Я сам представляю довольно смутно. Но все равно другого выхода нет. Дорога местами очень узкая, все время петляет; придется помучиться какое то время, но, во всяком случае, не заблудишься.
— Прямо отсюда ты будешь двигаться в направлении Сэндагая. Имей в виду, что гнездо жаббервогов будет примерно под Национальным стадионом. Там дорога побежит направо, под бейсбольное поле Дзингу, а потом под Картинную галерею, и на линии Гиндза ты выйдешь на бульвар Аояма. Вся дорога займет часа два. Уловил?
— В общем, да.
— Гнездо жаббервогов постарайся пройти как можно быстрее. Это самое опасное место, их там уйма. На путях гляди в оба: высокое напряжение и каждую минуту проносятся поезда. Ты попадаешь в самый час пик. Было бы досадно столько преодолеть, а потом угодить под поезд.
— Хорошо. Буду глядеть в оба, — ответил я. — А вы то как же?
— Я вывихнул ногу. К тому же наверху мне не уйти от Системы и кракеров. Так что я пока отсижусь, здесь меня никто не достанет. Хорошо, что вы принесли еду. Ем я мало, на этом запасе протяну дня три четыре. Так что иди первым, за меня не беспокойся.
— А как быть с излучателями? Чтобы выбраться, нам нужны два. Но тогда вы останетесь без защиты.
— Забирай с собой внучку, — ответил Профессор. — Она проводит тебя и вернется за мной.
— Да, конечно, — отозвалась толстушка.
— А если с ней что нибудь случится? Вдруг догонят?
— Не догонят, — сказала она.
— Ты не смотри, что она маленькая. Многим взрослым даст фору. Я за нее спокоен. В крайнем случае, я не пропаду. Были бы вода, батарейка и проволока — примитивный отпугиватель я как нибудь смастерю. Конечно, не очень мощный, но я эти места знаю, уж как нибудь прорвусь. Ты уже заметил, что я везде разбрасывал проволочки? Жаббервоги их не выносят. Минут на пятнадцать двадцать это их выбивает из колеи.
— Какие проволочки? Скрепки?
— Да да. Скрепки лучше всего. Дешевые, места не занимают места, намагничиваются сразу. И бусы из них легко изготовить. Скрепки — идеальное сырье.
Я сунул руку в карман ветровки, вытащил пригоршню скрепок и протянул ему. Этого хватит?
— Ух ты! — восхитился Профессор. — Ты меня просто спасаешь. А то я пока сюда шел, почти все разбросал. Все таки ты смышленый парень... Эх, жалко, что все так вышло. Такая голова!
— Ну что, дед, мы пошли? — спросила толстушка. — Времени мало.
— Береги себя, — сказал старик. — Сама знаешь: жаббервогам палец в рот не клади.
— Не волнуйся. Я скоро вернусь, — пообещала она и чмокнула деда в лоб.
— Поверь, я действительно страшно раскаиваюсь в том, что сделал с тобой, — произнес Профессор. — Если б я мог поменяться с тобой местами, я бы не колебался. Все таки я прожил свою жизнь и вполне ею доволен. А тебе, конечно, рановато... Тем более, что все это так вдруг... Ты и подготовиться не успел. И, наверное, много чего недоделал в этом мире.
Я, не говоря ни слова, кивнул.
— Но не надо слишком бояться, — продолжал он. — Уверяю тебя: это не смерть. Это вечная жизнь. Главное — там ты сможешь вернуться к себе. По сравнению с тем здешний мир — всего лишь мираж. Помни об этом.
— Идем, — сказала толстушка и взяла меня за руку.

0026006689276025.html
0026091205147441.html
0026290102796757.html
0026363701060840.html
0026548507155092.html